Два Принстона и чай в четыре часа
Если
бы в начале 1950-х годов вы оказались в тихом университетском городке
Принстон в штате Нью-Джерси, то быстро обнаружили бы, что центр мировой
математики расколот надвое, и между двумя его половинами проходит
невидимая, но ощутимая граница.
По одну сторону стоял Файн-холл
(Fine Hall) — старое кирпичное здание математического факультета
Принстонского университета в стиле неоготики. Его библиотека работала
круглосуточно (даже на Рождество), в коридорах витал запах мела и
сигаретного дыма, а ровно в четыре часа дня в профессорской гостиной
наливали чай. По другую сторону, чуть поодаль в лесу, возвышался Фулд-холл
(Fuld Hall) — штаб-квартира Института перспективных исследований (IAS),
основанного в 1930-м как убежище для величайших европейских умов. В
Институте не было ни студентов, ни экзаменов, ни обязательных лекций;
его директор Роберт Оппенгеймер однажды заметил, что «идеальный
платоновский рай вообще обходился бы без людей — только сборище
бестелесных теней».
Между университетскими профессорами, вынужденными учить юнцов, и
«небожителями» из Фулд-холла годами тлела ревнивая неприязнь.
К счастью для нас, у этого золотого века нашелся свой Сен-Симон. В 1950 году в Принстон поступил восемнадцатилетний итальянец Джан-Карло Рота — будущий классик комбинаторики и феноменолог, человек с блестящим, ядовитым пером. Спустя три с лишним десятилетия он выпустил книгу мемуаров Indiscrete Thoughts («Нескромные мысли»), открыв ее принципом: «Истина оскорбляет».
Дополнив воспоминания Роты рассказами других очевидцев тех лет — физика
Фримена Дайсона, алгебраиста Бертрама Костанта, Пола Халмоса, сэра
Майкла Атьи и хроникеров Принстона — мы получаем портрет эпохи, где
небожители кричали на студентов, прятались от врагов и не упускали
случая уколоть соседа.
Бестиарий Файн-холла: Лефшец, Феллер, Артин и «сова» Чёрч
Университетский
Файн-холл начала 1950-х держался на четырех китах, и каждый из них был
ходячим характером, далеким от благообразных учебников.
Безоговорочным диктатором факультета оставался Соломон Лефшец
— уроженец Москвы, выросший во Франции и ставший в США отцом
алгебраической топологии и бессменным (на протяжении тридцати лет,
вплоть до 1958 года) редактором главного математического журнала страны Annals of Mathematics. В молодости, работая инженером в компании Westinghouse,
Лефшец потерял обе руки при взрыве трансформатора и с тех пор носил
аккуратные деревянные протезы, затянутые в черные кожаные перчатки.
Это обстоятельство лишь усиливало его устрашающую харизму.
Первокурсников и аспирантов (среди которых был и Джон Нэш) он встречал в
гостиной часовой речью, напоминавшей смесь библейской проповеди и
разноса сержанта-инструктора, — грозно сверкал глазами, орал с сильным
французским акцентом и со всей силы колотил по столу деревянными руками в
перчатках.
Лефшец органически не переносил педантизма и «наведения глянца». Он видел математику не как логику, а как картинки. Когда студент приносил ему более короткое и чистое доказательство одной из его теорем, Лефшец ревел: «Не суйтесь ко мне с вашими мелкими доказательствами! Мы тут такой ерундой не занимаемся!».
По Файн-холлу ходила поговорка, что Лефшец «ни разу не написал верного
доказательства и ни разу не высказал неверной теоремы». Рота добавлял, что его учебник по топологии почти не содержит ни одного безупречного рассуждения.
При этом в житейских вопросах Лефшец отличался парадоксальной
жесткостью: сам будучи русским евреем, пережившим антисемитизм
гарвардского клана Джорджа Биркгофа,
он нередко отказывал в приеме блестящим еврейским студентам, цинично
объясняя это заботой о них: мол, даже с принстонским дипломом их потом
все равно никуда не возьмут на работу.
Этажом ниже в одном из угловых кабинетов бушевал Уильям Феллер
— один из создателей современной теории вероятностей, переехавший в
Принстон в 1950 году и по иронии судьбы поселившийся на улице под
названием Random Road («Случайная дорога»).
По словам Роты, в нем не было ничего ни от «Уильяма», ни от «Феллера»:
мать-католичка в Загребе назвала его Вилибальдом (и славянскую фамилию
он сменил еще в Гёттингене, стесняясь балканского происхождения и желая
сойти за немца).
Феллер
был великим мастером «доказательства методом запугивания» — этот термин
его друг Марк Кац придумал специально для лекций Феллера. Голос у него был громовой, а темперамент — взрывной.
На лекциях слушателям казалось, что их посвящают в какую-то дивную,
головокружительную тайну, которая, впрочем, волшебным образом
испарялась, стоило выйти в коридор.
Если же кто-то из аудитории осмеливался указать на ошибку в выкладках
на доске, Феллер мгновенно багровел, переходил на ультразвуковой крик и
мог выгнать наглеца из класса. Любимым числом Феллера было 17 — оно возникало в каждой второй его задаче («рассмотрим сумму 17 случайных величин...»), став на факультете предметом добродушных шуток. А вот шутки в другом конце коридора, где сидел аналитик Саломон Бохнер, вызывали у Феллера ярость: оба профессора жили в состоянии перманентной тихой войны.
Совершенно иную религию исповедовал Эмиль Артин, создатель современной абстрактной алгебры, которого Рота описывает почти как гуру закрытой секты.
Артин мог внезапно, на ровном месте, устроить публичную сцену и
накричать на студента, но к избранным ученикам — таким как Серж Ленг или
Джон Тейт — относился с невероятной самоотдачей. Он часами гулял с ними, звал домой и подолгу обсуждал теоремы по дорогим междугородним телефонам.
Интонации, жесты и знаменитые вспышки гнева Артина его ученики разнесли
потом по всей Америке: Рота язвительно замечал, что весь стиль
преподавания алгебры в США — это либо прямое копирование повадок Артина,
либо гиперкомпенсация его грехов (так, Джон Тейт всю жизнь нарочито
старался быть одинаково справедливым ко всем аспирантам, чтобы не
походить на любимчиков учителя).
Наконец, полной противоположностью этим вулканам был Алонзо Чёрч — изобретатель лямбда-исчисления и один из величайших логиков XX века. Рота открывает его портрет зловещей ремаркой: «Не
может быть простым совпадением, что столь многие выдающиеся логики XX
века в какой-то момент жизни оказывались в сумасшедших домах: Кантор,
Цермело, Гёдель, Пеано, Пост... Чёрч был одним из самых здравомыслящих
среди них, хотя и его поведение следует признать странным даже по меркам
математиков».
Внешне Чёрч напоминал «помесь панды и большой совы».
Он бродил по коридорам Файн-холла в любое время дня и ночи, словно
Призрак Оперы (Рота наткнулся на него на лестнице даже в день Рождества,
и Чёрч поздоровался без тени удивления).
Говорил он медленно, законченными печатными абзацами. Обычных фраз он
не признавал: вместо «идет дождь» Чёрч произносил что-то вроде: «Я вынужден отложить свой поход на Нассау-стрит, поскольку идет дождь — факт, в коем я могу убедиться, выглянув в окно».
Каждая его лекция начиналась с десятиминутного священнодействия: Чёрч
мыл доску водой, мылом и щеткой до стерильной черноты (студенты пытались
стереть все заранее, но бесполезно — ритуал был нерушим), а затем еще
десять минут в классе стояла мертвая тишина, пока доска высыхала.
При
этом в Файн-холле начала 50-х математическую логику откровенно
презирали, считая ее чем-то вроде недостойного пустословия. За две
минуты до конца лекции Чёрча в дверь класса заглядывал Соломон Лефшец —
он в упор смотрел на идеально выведенные символы на доске и на юного
Роту за партой и демонстративно качал головой, давая понять, что считает
парня безнадежно пропавшим.
«Святой Герман»: последний поклон старой Европы
Если
в Файн-холле кипели страсти, то в Институте перспективных исследований
царила атмосфера грандиозного европейского музея, в котором экспонаты
еще двигались, спорили и медленно старели. Главным хранителем старого
гёттингенского духа там был Герман Вейль.
Вейль
был, пожалуй, самым разносторонним математиком первой половины века —
он оставил след везде: от римановых поверхностей и теории групп Ли до
квантовой механики и философии. Принстонские студенты между собой шутливо звали его «Святым Германом» (Holy Hermann) за почти торжественную, возвышенную серьезность.
В отличие от резких американцев и скандалистов вроде Феллера, Вейль
сохранял манеры европейского патриция и невероятную чуткость к молодежи.
В 1940-е и начале 1950-х с ним был связан легендарный анекдот: однажды
его курс стал настолько сложным, что аудитория сократилась до трех
человек. Вейль строго предупредил, что закроет семинар, если слушателей станет меньше трех.
На следующей неделе один из трех заболел; тогда двое оставшихся в
панике выбежали в коридор, поймали первого попавшегося уборщика и
усадили его за парту, чтобы спасти лекцию.
В
1951 году Вейль формально вышел на пенсию (оставшись почетным
профессором) и после смерти первой жены, женившись на швейцарском
скульпторе Эллен Бэр, стал жить на два дома — между Принстоном и
Цюрихом. В 1952 году вышла его знаменитая полупопулярная книга «Симметрия», ставшая лебединой песней эстетического взгляда на науку. Своему молодому коллеге по Институту Фримену Дайсону Вейль однажды обронил признание, ставшее классикой: «В
своей работе я всегда старался соединить истинное с прекрасным; но
когда мне приходилось выбирать одно из двух, я обычно выбирал
прекрасное».
В
ноябре 1955 года Вейль с блеском отпраздновал в Цюрихе свое 70-летие;
Оппенгеймер прислал ему от лица Института трогательное поздравление.
А 8 декабря 1955 года Герман Вейль вышел из дома на прогулку, опустил в
почтовый ящик благодарственные письма друзьям и на обратном пути рухнул
на цюрихском тротуаре от внезапного сердечного приступа. Наутро о его смерти сообщили в New York Times,
а через пару дней принстонский почтальон принес его коллегам теплые
письма с поздравлениями и благодарностью, отправленные за час до смерти. С Вейлем ушла эпоха великих универсалов, умевших цитировать Канта, Гуссерля и Гильберта в одной фразе.
Эйнштейн, Гёдель и конституционная дыра
За восемь месяцев до Вейля, в апреле 1955 года, Принстон потерял своего главного небожителя — Альберта Эйнштейна.
В последние годы жизни Эйнштейн превратился в тихого, немного
отрешенного старца, чья борьба за единую теорию поля вызывала у молодых
физиков вежливое снисхождение. Сам он не питал иллюзий: в беседе с
экономистом Оскаром Моргенштерном он признавался, что его собственная
работа больше не имеет для него прежней цены и ходит он в Институт в
основном ради того, чтобы «иметь привилегию возвращаться домой пешком
вместе с Гёделем».
Это была самая причудливая пара на проселочных дорогах Принстона.
Прохожие и автомобилисты сворачивали шеи, глядя на них: с одной стороны
— лохматый, ссутулившийся Эйнштейн в растянутом свитере и мешковатых
штанах на подтяжках, похожий на добродушного старого фермера; с другой —
Курт Гёдель, поджарый, похожий на сухопарого банкира или эльфа в безупречном белом льняном костюме, федоре и круглых очках-совах.
Хотя
их главная байка случилась чуть раньше, в конце 1940-х, в 1950-е ее
пересказывали на каждом углу Принстона. Когда Гёдель подавал на
американское гражданство, его свидетелями вызвались пойти Эйнштейн и
Моргенштерн.
Готовясь к экзамену с педантичностью логика, сокрушившего основания
математики, Гёдель проштудировал Конституцию США — и с восторгом объявил
друзьям, что нашел в ней логическое противоречие, позволяющее абсолютно
легальным путем превратить Америку в диктатуру.
Эйнштейн и Моргенштерн пришли в ужас и всю дорогу до суда в Трентоне
умоляли его не умничать. Но судья Форман имел неосторожность спросить
австрийца: «У нас ведь прекрасная конституция, не так ли?» Гёдель немедленно завелся: «Напротив, я могу доказать, что в ней есть лазейка для фашизма!» — и лишь быстрая реакция судьи, вовремя заткнувшего ему рот, спасла церемонию.
В 1950-е Гёдель, которого только в 1953 году наконец произвели в полные профессора Института,
был погружен в две вещи: время и паранойю. В 1949-м он подарил
Эйнштейну на 70-летие точное решение уравнений общей теории
относительности — модель «вращающейся Вселенной», в которой возможны
замкнутые времениподобные кривые, то есть путешествия в прошлое. Для Гёделя это было строгим доказательством того, что привычное нам течение времени — субъективная иллюзия.
Весь следующий десяток лет он терзал физиков Института — особенно
молодого Фримена Дайсона — настойчивым вопросом: не обнаружили ли
наконец астрономы, что галактики в целом вращаются?.
Внутри
Института тихий Гёдель оказался человеком чрезвычайно сложным.
Коллега-математик Хасслер Уитни впоследствии язвительно вспоминал,
почему в 1950–1960-х в Институт так трудно было пригласить нового
специалиста по логике: «Дело
в том, что Гёдель на основании имеющихся у него фактов никак не мог
строго доказать самому себе, что очередной кандидат НЕ должен быть
избран в Институт». После смерти Эйнштейна в апреле 1955 года Гёдель потерял главную опору в реальности.
Кстати, за неделю до смерти Эйнштейна, в Страстную пятницу, молодой
математик Бертрам Костант застал старика в одиночестве бродящим по
пустому Фулд-холлу в поисках шофера — Гёделя в тот день рядом не
оказалось.
Без эйнштейновского юмора и опеки мнительность Гёделя переросла в
тяжелую манию преследования (он боялся отравления газами из холодильника
и яда в еде), пока в конце 1970-х все тот же Хасслер Уитни тщетно не пытался уговорить истощенного логика лечь в больницу.
Скандинавская гордость и скрипач на отвесной скале: Берлинг и Уитни
В
начале 1950-х состав математической школы Института резко обновился —
на смену старой немецкой гвардии пришли фигуры с совершенно иной
закалкой.
В 1954 году из шведской Уппсалы в Принстон перебрался Арне Берлинг.
Позже, в середине 1960-х (после астронома Бенгта Стрёмгрена), именно
ему достанется знаменитый кабинет № 115 в Фулд-холле — бывшая святая
святых, кабинет Эйнштейна.
В научном мире Берлинг уже был живой легендой, хотя о главном его
подвиге в 50-е знали лишь единицы: в 1940 году, во время войны, он за
две недели в одиночку, имея лишь бумагу, карандаш и ленты телетайпа,
взломал немецкую шифровальную машину Geheimschreiber (T52) — аппарат куда более сложный, чем знаменитая «Энигма». Когда десятилетия спустя его спрашивали, как ему это удалось, швед с каменным лицом отвечал: «Фокусник не раскрывает своих секретов».
Берлинг был образцом аристократа, для которого математика была продолжением охоты и морских приключений. Сын морского капитана, он унаследовал от отца взрывной характер и страсть к риску:
в молодости он на пять лет отложил защиту собственной блестящей
диссертации (и упустил приоритет в доказательстве гипотезы Данжуа,
доставшийся его другу Ларсу Альфорсу) лишь потому, что уехал с отцом в
Южную Америку охотиться на крокодилов.
К американским коллегам он относился с ледяным скандинавским
превосходством. Еще во время визита в Гарвард в конце 1940-х он бросил
аудитории: «Вы, гарвардцы, похоже, боитесь знака интеграла».
В Принстоне Берлинг почти ничего не публиковал, доводя каждую строку до
невозможного перфекционизма и держа большинство идей при себе.
В Фулд-холле к тому времени уже сидел другой скандинавский одиночка — норвежец Атле Сельберг, получивший в 1950 году Филдсовскую премию и постоянное место в IAS в 1951-м.
Принстон еще помнил громкий скандал 1948–1949 годов: Сельберг и
неутомимый венгр Пол Эрдёш сцепились в ожесточенном споре о приоритете
за элементарное доказательство теоремы о распределении простых чисел,
после чего опубликовали две отдельные статьи и практически перестали
подавать друг другу руки.
С появлением Берлинга скандинавский изоляционизм достиг пика. Сэр Майкл
Атья, приехавший в Принстон в середине 50-х, вспоминал: «Там
были Сельберг и Арне Берлинг, и они работали почти исключительно сами
по себе. Они были скандинавами — они почти ни с кем не общались».
Зато к своим редким ученикам и друзьям Берлинг был беззаветно предан и
щедр — когда у Ларса Альфорса дома погиб маленький сын от удара током,
именно Берлинг нашел слова и такт, чтобы сообщить другу о трагедии, и до
конца жизни оставался его главным защитником.
Полным контрастом сумрачным скандинавам стал пришедший в Институт в 1952 году Хасслер Уитни — один из создателей дифференциальной топологии и теории особенностей. Уитни представлял редкую породу «американского аристократа без снобизма». Выпускник Йеля сразу по двум специальностям — физике и музыке — он превосходно играл на скрипке и альте.
Когда в конце 1950-х к нему в постдоки приехал швейцарец Андре
Хефлигер, он с удивлением обнаружил, что в контракте значатся две
главные обязанности: заниматься топологией и играть с Уитни камерные
квартеты.
Уитни
был фанатичным спортсменом и легендарным скалолазом (еще студентом в
1929 году он первым прошел знаменитый сложнейший маршрут Уитни—Гилмана
на скале Кэннон в Нью-Гэмпшире, а в 50-е бегал по дорожкам Принстона по
10–20 километров через день).
Новоприбывшим аспирантам он на полном серьезе советовал: если
библиотека Файн-холла вдруг окажется запертой, просто залезайте внутрь
через окно второго этажа, как это делал он сам.
В науке Уитни отличался редким, почти дерзким упрямством: он принципиально почти не читал чужих учебников и статей.
Ему было скучно разбираться в том, как задачу решили до него — проще
было набрести на интересный вопрос и заново переизобрести всю нужную для
этого математику.
И при всей этой независимости он оставался, пожалуй, самым теплым и
вменяемым человеком в ядовитой, полной взаимных уколов среде IAS —
неудивительно, что именно к нему тянулись и молодые бунтари, и теряющий
рассудок Гёдель.
Джон Нэш: высокомерие бога и закат «Фантома»
Но
самым ярким и тревожным феноменом Принстона тех лет стал человек, чье
короткое триумфальное восхождение и катастрофа обрамили целое
десятилетие, — Джон Форбс Нэш-младший.
Он появился в Файн-холле в конце 1948 года с рекомендательным письмом из Карнеги, состоявшим из одной строчки: «Этот человек — гений».
Высокий, смазливый юнец из Западной Вирджинии сразу настроил против
себя половину кампуса своей безграничной самоуверенностью. На лекции он не ходил.
Однажды профессор зашел в пустую гостиную преподавателей и обнаружил
первокурсника Нэша лежащим плашмя на большом столе — тот заявил, что
«просто думает».
Он сутками кружил по коридорам Файн-холла, насвистывая Баха, и в четыре
часа дня неизменно сидел в общей комнате за чаем, обыгрывая всех в го,
кригшпиль (шахматы вслепую) и придуманную им самим топологическую игру,
которую студенты так и называли — «Нэш» (сегодня она известна как
«Гекс»).
Неуемное честолюбие толкало 20-летнего аспиранта на прямые столкновения с титанами.
Через несколько недель после приезда он выпросил аудиенцию у самого
Эйнштейна, чтобы изложить ему свою теорию о том, что фотоны испытывают
«гравитационное трение» в пространстве. Эйнштейн терпеливо выслушал юного нахала, посмотрел на него поверх очков и мягко резюмировал: «Вам бы, молодой человек, подучить еще физики».
Второе столкновение оказалось куда болезненнее. В 1949 году Нэш пришел в кабинет к Джону фон Нейману
— всемогущему венгерскому вундеркинду, который тогда разрывался между
созданием водородной бомбы, первыми компьютерами и теорией игр.
Нэш начал излагать свою главную находку — теорему о существовании
равновесия в некооперативных играх (где игроки не обязаны действовать по
принципу «кто-то выиграл — кто-то проиграл»). Не дав аспиранту договорить и пары фраз, фон Нейман просчитал доказательство в уме и бросил с уничтожающей небрежностью: «Да это же тривиально, знаете ли. Обычная теорема о неподвижной точке». Оскорбленный до глубины души Нэш вышел за дверь и больше никогда не заговорил с фон Нейманом о своих идеях.
Свою 27-страничную диссертацию в 1950 году он защитил с библиографией
из двух позиций: книги фон Неймана и собственной заметки. Через сорок четыре года эта «тривиальная» работа принесет ему Нобелевскую премию.
Большую
часть 1950-х Нэш кочевал между Принстоном, MIT и секретной военной
корпорацией RAND в Калифорнии (откуда его со скандалом выгнали в 1954-м
после полицейской облавы в Санта-Монике), но именно в это десятилетие он успел перевернуть еще и геометрию со знаменитыми теоремами о вложении[. А в самом конце 1950-х — на рубеже 1958–1959 годов — в его голове щелкнул замок.
В начале 1959 года Нэш явился в общую комнату с утренним номером New York Times
и заявил ошарашенным коллегам, что на первой полосе напечатано
зашифрованное послание от инопланетян, которое способен прочесть только
он.
На лестное предложение возглавить кафедру в Чикагском университете он
вежливо ответил отказом, сославшись на то, что в ближайшее время «должен занять пост Императора Антарктиды».
В феврале 1959 года на престижной лекции в Колумбийском университете,
куда пришли 250 математиков, ожидавших сенсационного доказательства
гипотезы Римана, Нэш нес бессвязный бред.
Болезнь сломала его, и вскоре он вернулся под крыло родного Принстона —
уже не блистательным дерзким богом, а тихим, сгорбленным «Фантомом
Файн-холла» в кедах, который молча бродил по этажам и ночами исписывал
доски странной нумерологией.
Эпилог: закат Золотого века
К концу 1950-х декорации сменились окончательно. Эйнштейн и Вейль умерли в один и тот же 1955 год. В 1957-м от рака сгорел всесильный Джон фон Нейман. В 1958 году Лефшец ушел с поста редактора Annals of Mathematics,
а в Институт перспективных исследований приехал язвительный француз
Андре Вейль, принесший с собой жесткую дисциплину школы Бурбаки и начало
новых, уже совершенно иных университетских войн с физиками и
социологами.
Именно
эту уходящую натуру и зафиксировал Джан-Карло Рота, объясняя, зачем
вообще нужно вытаскивать на свет чужие слабости, крики, сплетни и
чудачества: «Наша
вера в математику вряд ли пошатнется, если мы честно признаем, что
характеры даже величайших математиков могут быть столь же изъятыми и
порочными, как у любого другого человека».
В
Принстоне 1950-х чистый разум не парил в вакууме — он ютился рядом с
деревянными протезами Лефшеца, мыльной щеткой Чёрча, скрипкой Уитни и
призраками Гёделя и Нэша. И оттого, что эти люди были настолько
невыносимыми, нелепыми и живыми, то, что они успевали оставить на досках
перед уходом на четырехчасовой чай, кажется еще более невероятным.
====================================================================
Как я и предполагал Водород - лекгий как полет Пегаса, поэтичная модель. Однако ссылки убрал. Сами проверяйте не подшутил ли над Вами сэр Hydrogen.